29 Сен 2009

Загадочный Мастер Чэнь

Диалог Анатолий Королев (Москва) – Майя Кучерская (США).

 

(Анатолий Королев – критик, преподаватель, писатель, лауреат литературных премий, автор романов – от «Головы Гоголя» до «Stop, коса!». Майя Кучерская – писатель, критик, преподаватель, лауреат литературных премий, автор сборника «Современный патерик» и романа «Бог дождя»).

 

- Дорогая Майя, прежде чем перейти к мастеру Чэню, писателю, я принужден сказать несколько слов о Диме Косыреве как о человеке. И вот почему. Мы
 познакомились уже - ого! - 6 лет назад, когда я стал сотрудничать с
 агентством РИА Новости как комментатор по культуре. Имея стабильную ставку, я был, тем не менее, свободен от службы и выступал как вольный стрелок. Правда, на двери одного кабинета висели мои ФИО. Но эта была условность чистой воды.
 Группа политических обозревателей бывшего АПН была элитой всего агентства, ее стратегическим мозгом, и Д.К. сразу привлек мое внимание. О, это был господин Ананас на фоне картофельных грядок! Всегда безупречно одетый. Благородно отмеченный ароматом элитных духов. Эстет в черном. Китаист. Востоковед. Политик, живущий в основном в самолетах. Человек, который любит какой-то букинистический магазинчик в Дели. Обожает какую-то лавочку малайской вкуснятины в Куала-Лумпуре. Предпочитает отель А в Нью-Йорке отелю В. Словом, живет так, как живет, скажем Уэльбек, или Аксенов - как признанный писатель. Как жил Грэм Грин. Плюс член сигарных клубов. Член Внешнеполитической ассоциации.  Колумнист журнала «Красное и белое», где он дает оценку разного рода винам
 и упоительно бросает, например, такое чудо-юдо на лист: "на финише глотка
 чувствуется легкий оттенок жженой пробки". Разумеется, я был восхищен столь демонической и одновременно экстравагантной личностью, скорее даже Персоной. Словом, я ближе познакомился с новым Оскаром Уайльдом и почувствовал встречный интерес.

 

- Что ж, вам известно, что я тоже знаю этого человека. Так что картина знакомая. Продолжайте.

 

- Я тогда не знал, что он уже задумал побег в мир литературы. А Д.К. за собой этот грешок ведал. Короче, прочитав ряд его гастроэстетических шедевров о вине и сигарном дыме, я однажды и обмолвился о том, что с таким даром надо прозу писать, а не тратить волшебный порох таланта в космическом ничто виртуального сайта. Сказал я об этом почти машинально. И надо же! Через три года Д.К.ответил, мол, да-с, есть один текст, который пишется сию минуту и даже, если есть интерес, можно его и поклевать глазком. Так я получил некий беспорядок из трех, кажется глав, где была глава первая, и скажем 21-я и 7-я.
 Оказалось, что Дима пишет не по линии сюжета, слева направо по очереди
 глав, не как иудей справа налево, не как древний китаец - сверху вниз, а (как
 лепит скульптор) весь объем текста сразу.

 

- А вот об этом не знала.

 

- Как Микеланджело - тут ковырнет кончик носа, торчащий из мраморной глыбы, там отшлифует пятку, тут начнет резать мускулы живота, до которых еще надо добраться через толщину камня  резцом. Такой способ работы требует от писателя исключительной чувствительности. Даже чувственности.

Короче. Я отыскал первую главу и был сразу захвачен.

Это было начало романа «Любимая мартышка дома Тан». Уже первой фразой захвачен! А, надо заметить, читатель я искушенный, у меня в библиотеке дома больше 5 тыс. книг.
 Я гурман. Гастроном. Капризен. Меня увлечь - безнадежное дело. И надо
 же... «Карлик передвигался по ровному белому песку дорожки моего сада
 поразительно быстрыми прыжками, напоминая большую рыжую обезьяну из
 императорского зоопарка. Его подсвечиваемое ночными садовыми лампами
 искореженное тело, туго замотанное в темные тряпки, как бы стелилось по
 земле, из тряпок торчали неестественно широко расставленные, перевитые
 мускулами, как веревками, голые ноги, которыми он выбрасывал назад
 небольшие облачка песка». Я обомлел и сразу увидел этого карлика и эти взлёты песка, и тут же пережил нападение врагов, взлетел на крышу своего дома, и помчался, сломя голову, по черепице прочь от смерти. И увидел вечернюю столицу с высоты крыш, колыхание чая в чашках. Спрыгнул на кучу тряпья, черт! это был живой человек в лохмотьях. Словом, я оказался в Китае на дне средних веков. Вживление в прошлое было таким сильным, что я даже вздрогнул. Короче, согласитесь, дорогая Майя, одно из главных достоинств мастера Чэня - это именно умение перепрыгнуть, вместе с читателем на шее, в другую реальность. Не так ли?

 

- Да, пожалуй. Хотя я бы предпочла другой образ – все-таки не на шее, а за руку. Мастер Чэнь входит в свои любимые эпохи с читателем за руку. Ну, или под. Под руку. Он словно экскурсовод из сказки, который ведет тебя,… например, по просторной, бесконечно длинной зеленой аллее в Нью-Дели (что и случилось со мной не так давно в реальной жизни) к Президентскому дворцу: поверните голову направо, налево… Рассказывает о самых заветных мечтах и надеждах Британской империи, связанных с этим местом – и вот ты уже там, в 1920-х годах, посреди абсолютной пустыни, потому что тогда в этом месте не было ничего. Но вот прямо на твоих глазах начинается стройка, темнокожие люди копают вот эту самую красную землю под ногами, сажают деревья. Мастер Чэнь и правда обладает даром преподнести давно ушедшее как живое, происходящее прямо сейчас. Конечно, любой дар – тайна. Но все же интересно подумать, как достигается этот эффект присутствия, в китайском средневековье или колониальной Малайе – действие третьего романа мастера Чэня, «Амалия и Белое видение», как раз там и происходит. Я думаю, тут сразу несколько ключей. Три, по крайней мере: знает, любит, хочет рассказать.

 

- Во-первых, знает. Можно только согласиться.

 

- Мастер Чэнь и не скрывал, что прежде, чем приняться за «Мартышку» и за «Ястреба», два первых своих романа, он прочитал и освежил в памяти десятки научных монографий по политической истории, быту, культуре Китая, арабского Востока и Ирана 8 века. Несмотря на то, что многое ему было давно известно и без того. Роман не диссертация, но отчего-то приятно сознавать, что за каждым описанием шапочки, сапожек, поклона, зеркальца – историческая реальность. Хотя и преображенная вдохновением художника, Чэнь далеко не везде документально точен. Однако, в отличие от нас, он превосходно знает, где именно позволяет себе расслабиться и уйти в сторону от достоверности. Словом, он знает. И это первое.

Второе –  любит. Исторический фон его детективных историй и бытовые мелочи, которые рассыпаны по его текстам, одухотворены влюбленностью автора в то, что он описывает. И, наконец, третье: я не знаю, служил ли Дмитрий когда-нибудь преподавателем, но среди его дарований явно есть и это – жажда просвещать. Он по призванию своему еще и просветитель, ему интересно не только обладать, но и щедро делиться знанием с окружающими. Понимаю, что где три ключика – там и четыре, и пять, и шесть. Но теперь ваша очередь, Анатолий, искать их в траве. А моя – кочевать из одного американского штата в другой.

 

- Майя, надеюсь, вы вернетесь скоро домой. И, конечно, вы правы - умение обрастать подробностями у Чэня на высочайшем уровне. Он подарил мне английскую книжку о Константинополе, где будет проходить действие одной моей новой истории. Я был поражен количеством аккуратнейших закладок, вложенных Димой внутри книжки (сейчас посмотрю…) 52 закладки! 52 важнейших детали, на которых упал орлиный взор мастера.

Но, отдав должное нашему Шерлоку Холмсу, я вспоминаю унылую очередь романов, написанных с завидным погружением в подробности быта, истории, политической борьбы, нравов и верований, ну хотя бы скучнейший романище Анри Труайя о Пушкине или не менее усыпляющий текст Энтони Холдена о Чайковском. Как скучно описана сенсационная истина о том, что наш гений умер не от холеры, а покончил с собой после суда чести, где его 5 часов подряд воспитывали товарищи-аристократы за голубые дела. Сколько мысленных сносок на одной странице! Сколько деталей, которые как рой пчел изжалили текст до смерти! Сколько лишнего знания! Следовательно, прав как всегда Пушкин: я вижу в этом произведении слишком много искусства, но ни капли творчества.

Творчество!

Вот что придает дыхание китайскому Голему.

Наш мастер Чэнь – в первую очередь поэт.

Не зря в его романе действует великий Ду Фу, и заканчивается «Мартышка» шедевром средневековой китайской поэзии из цикла Ду Фу «Период смуты. Восстание Ань Лушаня»:

«Когда ворвались варвары в столицу

И овладели алыми дворцами…»

Ну и т.д.

А вот со вторым романом - «Любимый ястреб дома Аббаса» - мой читательский роман проходил трудно…

 

- Пожалуй, и мой. Мне все как-то не верилось, все думалось - может, это просто обман зрения? Ведь все прежние достоинства прозы Чэня и здесь были налицо – запахи, звуки, складки одежд, журчанье речей, прихотливый детективный сюжет, в который вплетена красивая легенда. И в главных героях все тот же, так полюбившийся мне уже, отважный и любопытный купец Маниах, правда, в чуть более юном возрасте, еще только осваивающий науку воевать и наблюдать (второй роман – приквел первого), так вот, казалось бы, ну, все так же, все на месте. А чего-то не хватало.… И, в конце концов, ясно стало чего – новых достоинств, других, еще неведомых по первой книге приемов, поворотов, находок. Читая «Мартышку», не было сомнений – мастерство Мастера будет только расти, а «Ястреб» заронил не подозрение, нет, скорее, испуг – неужто это все? Неужели так теперь и будет – средневековье, Китай, один и тот же герой, поставленные на поток.… И вдруг – Чэнь присылает мне по почте новую рукопись, и я, признаться, в каком-то суеверном страхе, страхе разочароваться, да!  - все не читаю ее и не читаю, пока однажды, в конце прошлого лета, в одной очень жаркой стране, не решаюсь, наконец. Открываю компьютер… И – вы знаете, точно прохладой повеяло от этого текста, свежестью, новизной. Исчез Маниах, исчезли привычные пейзажи, передо мной был совершенно другой, по-настоящему новый роман и новорожденный мир.

 

- Майя, мои претензии к «Ястребу» лежат в иной плоскости.

Я не принял финальный кульбит автора, то, что он сотворил с развязкой. Напомню. Сюжет «Ястреба» - схватка Маниаха с таинственной бандой убийц, которую возглавляет женщина. Женщина-чудовище. Та, которая с эротическим наслаждением добивает раненых, и нарушает все человеческие законы. По мере развития сюжета постепенно проступает облик этой сладострастной фурии. Бог мой! Оказывается, Маниах знал ее в детстве. Заргису! Прелестный белоснежный цветок Заргису. Они любили друг друга чистым чувством сестры и брата. Но! Но, однажды, наш мальчик – полушутя - укусил юную Заргису в попку. И этот роковой укус девочка не простила. Детская любовь, которая обещала превратиться в цветущий  сад, оборвалась. И, по сути, из этого оттиска на коже (вспомним лилию, выжженную на плече миледи у Дюма) и родилась адская бестия злобы. И Маниах невольно виновен. Камешек породил камнепад.

Согласитесь. Прекрасно придумано!

Всей душой, на полном скаку лечу к развязке.

И что же.

В финале выясняется, что та самая Заргису не имеет к черной ведьме никакого отношения. Сама Заргису умерла еще за год до начала событий, описанных в книге. Маниах гонялся за фантомом. А бестией оказалась какая-то то ли Гису, то ли Гисубурида, «распустившая волосы» - потаскуха. Потом она сама себя продала в рабыни и т.д. Я даже не стал вчитываться, от огорчения.

Зачем вы так обошлись с манком, спросил я мастера Чэня.

Он ответил, что такова была его-де авторская воля, слегка щелкнуть читателя по носу.

Стрела сюжета, вильнув, обогнула мишень.

Представьте, что на острове Монте-Кристо герой Дюма не нашел никаких сокровищ аббата Фариа! Не было бы романа.

Этот своенравный ход Чэнь позаимствовал из приемов постмодерна, где читатель всегда наказан. Но «Ястреб» ведь написан тушью на шелке. В ином поставе фабулы.

Короче, на мой взгляд, это своенравная нота все портит.

Взяв в руки третью книгу - «Амалия и белое видение», я сразу заподозрил, что наверняка «белое видение» - это и не привидение, и не призрак, а очередная обманка, и оказался прав – это был всего лишь шикарный автомобиль «Испано Сюиза». Зачем Чэню понадобились эти щелчки по носу, скажите, Майя?

 

- Анатолий, мне кажется, постмодерн тут ни при чем. Это не постмодерн, это некое системное противоречие, которое заложено в книгах мастера Чэня. Все три его романа находятся в некоем зыбком пограничье, между литературой высокой, глубокой, серьезной, скрывающей послание о главном, послание и эстетическое, и нравственное (см. Толстой-Достоевский), и литературой массовой, развлекательной, цель которой - подарить читателю несколько часов чистого расслабленного удовольствия. Мастеру Чэню приятно и органично быть серьезным, обсуждать закономерности исторических событий, роль частного человека в их течении, ему интересно фиксировать ограниченность, слепоту, равно как и чутье непосредственных участников этих событий.… И все же слишком серьезным Чэню быть совсем не хочется. Отсюда и эти укусы в попку, и излишне подробная сцена изнасилования в «Ястребе», и псевдо-видения, в общем, такие нехитрые ловушки, в которые очевидно, по расчету автора, должно попасть как можно больше читателей. И, пожалуй, тут я с Вами согласна, без них можно было бы обойтись. В увлекательности и привлекательности тексты и без них ничего бы не потеряли. Но возможно, мастер Чэнь и сам это противоречие ощущал. И мне кажется, решение, с помощью которого он попытался его снять - в последней книге - очень изящно: Чэнь отказался от того, чтобы играть наверняка, поставить истории про Маниаха на поток, чтобы пойти протоптанным путем знаменитых детективных парочек, Кристи-Пуаро, Сименона-Мэгре, Акунина-Фандорина. Нет, в его последней книге декорации меняются, 8-й век оборачивается 20-м, а Китай – Британской империей… Простившись с уже принесшим ему успех веселым согдийским купцом, Чэнь, конечно, рисковал. Но, по-моему, в итоге выиграл. «Амалия» получилась отличной. Не правда ли?

 

- Да, Амалией я наслаждался.

Впервые русский взор с таким интеллектуальным вооружением достиг далекой Малайзии. Да еще в эру джаза. В 1929 году. Под музыку распада британской империи. Мне все было в новинку. Загадочный остров Пенанг. Городок Джорджтаун, где происходит шпионская история. О том, как точен оказался выбор мастера Чэня, говорит хотя бы тот факт, что недавно – после написания книги - этот самый «таун» был выбран ЮНЕСКО как город-объект мирового культурного значения, и поставлен под охрану. И главное – изумительное превращение Димы в элегантную, чувственную, умную даму Амалию с тонкой талией и изящной прической. Плюс ее голос, хрипловатый страстный голос певицы - португальско-малайской дивы. Повествование идет от лица женщины, администратора кабаре. И какой! Как она влюбилась в полицейского - англичанина из Калькутты Элистера! А Ганди, герой, еще ни разу тронутый русским пером. А мелькнувший шпион-писатель Сомерсет Моэм. Короче, я вновь погрузился в атмосферу неизведанного и пережил открытие самого себя (что является важнейшим признаком удачи писателя, ведь он должен сначала родить своего читателя!). Но именно в этом наслаждении текстом и скрыта, на мой взгляд, трудность восприятия книги. Если считать ее детективом – все цепенеет.

Вот наугад.

Открываю стр. 350. Начало главы «о подушках и перьях». Жизнь Амалии и ее возлюбленного еще далека от развязки, банда китайцев преследует наших героев. А я – забыв о сюжете – перечитываю разные вкусности. Вот коробка из ароматного красного дерева для манильских сигар, украшенная наклейками… вот сигара, каковую господин Эшенден (под этим именем Сомерсет Моэм сам вывел себя в раннем сборнике своих рассказов) проводит под крючковатым носом, как флейтой… вот секретарь, который стал поднимать крышку коробки ножиком для резки бумаги - прибитую «деликатными гвоздиками». Вся эта магия гасит сюжет, от которого я отмахиваюсь, как от назойливой мухи.

Короче, не кажется ли вам, что перед нами первосортная литература, которая зря (и тщетно) рядится в кобуру детектива? Это раздвоение цели будет дорого стоить мастеру Чэню, он может потерять массового читателя?

 

- Анатолий, на самом деле я не вижу противоречия между «первосортностью» и жанром детектива. Разве детективы не бывают первосортными? И вместе с тем, по сути, с Вами соглашусь. Да, эти «деликатные гвоздики», или скажем, сверкнувшая вдруг золотая пуговица на белом мундире англичанина, или отблеск солнца на коже обнаженного плеча буддийского монаха, нежный звон струн теннисных ракеток – в общем,  все те чудные детали, которые и создают действительно волшебную атмосферу романа, Чэню выписывать явно интереснее, чем следить за перипетиями сюжета. Его писательское сокровище, а значит, и сердце, безусловно, в этом. И все же придумывает он тоже здорово. И это тоже дар. Нам ли с вами не знать, как сложно сконструировать увлекательный сюжет, утягивающий читателя в себя как лабиринт, не утомительный, держащий внимание и создающий иллюзию соучастия – твоего собственного соучастия в расследовании.

 

- Но ведь все равно не разгадать…

 

- Да, ты тоже пытаешься догадаться, кто же убивает всех этих несчастных, да еще так изощренно. И все равно никогда не угадаешь, потому что – и это общее свойство всех чэневских развязок – верный ответ в подробностях истории, культуры, мифологии города и страны, в которых развивается действие.… Поэтому, пока мы общались, прежняя уверенность в пограничности положения Чэня меж высоким и массовым искусством меня оставила. Возможно, здесь и нет никаких колебаний, и раздвоения цели – в конце-то концов, как и положено в хорошем детективе. В «Амалии» все сходится, все узелки развязываются. В финале становится ясно, зачем нам рассказывали городские страшилки, которыми пугают в Джорджтауне детей, все подробности существования тайных китайских обществ, зачем описывали механизмы контрабандного опиумного бизнеса на Пенанге и при чем тут Махатма Ганди – все это в итоге подталкивает Амалию к раскрытию преступления. Так что я бы скорее предположила, что мастер Чэнь не выбивается за рамки детектива, а просто пытается их расширить. Сделать интригу равноценной атмосфере, уравновесить развитие сюжета «деликатными гвоздиками». Не знаю, согласитесь ли вы с таким уточнением…

 

- Да, Майя, согласен: сделать интригу равной атмосфере... серьезная задача.

В поисках аналогий в литературе я долго не мог найти мастеру Чэню компанию спутников (хотя еще вопрос надо ли их искать…) Если не спутник, то, может быть, духовный отец? Тот же Сомерсет Моэм, Киплинг… и вдруг меня осенило. Нашел! Только это не отец, а мать. Речь о романе Дафны дю Морье «Дом на берегу». Возможно, это лучший роман английской леди. Там есть все, что есть у мастера Чэня: интрига, поэзия, любовь к микроскопическим деталям и такое же головокружительное погружение в прошлое. Если вы не читали роман, напомню - герой снимает дом на берегу и, приняв какие-то таблетки от головной боли, вдруг переносится в прошлое этого конкретного МЕСТА. На 300 или 500 лет назад, забыл. В средневековый Корнуолл, где становится свидетелем детективной истории из жизни давно умерших людей и влюбляется в героиню.

Дафна гениально описывает несколько таких вот перемещений в прошлое Англии и выстраивает блистательную интригу любви современного героя к прекрасному призраку. Пытаясь выяснить, кто она, и что же случилось тогда на самом деле, герой романа с помощью романистки восстанавливает целый кусок полузабытой английской истории.

А как упоительны блуждания рассказчика (повествование идет от «я», любимый прием Д.К.) по современным окрестностям в поисках того, что едва-едва уцелело! Тут развалины того замка, где я видел ее вчера. А здесь был кладбище, с ее могилой.… Вот вам все родовые признаки мастера Чэня: погружение в прошлое конкретного места – старой ли китайской столицы, нашего ли Самарканда, острова ли Пенанг, его влюбленная опора на карту… При последней встрече Чэнь продемонстрировал мне карту из путеводителя 30-х годов. И провел пальцем по улицам, домам и отелям, где будет разворачиваться действие второго романа из жизни Амалии. Плюс реконструкция реального исторического события, в которое тщательно – без сучка и задоринки – вписывается жизнь вымышленных и реальных исторических персонажей по принципу биографии.

Так вот кто таков наш мастер Чэнь – это две женщины, выдуманная Амалия и реальная англичанка Дафна дю Морье! (Она умерла не так давно, в 1989 году).

В частности, перу Дафны принадлежит путеводитель «Исчезающий Корнуолл». Вот вам и ответ на вопрос: в чем суть писательской манеры мастера Чэня? Это оживший путеводитель по исчезнувшим Корнуоллам.

 

– Дафну прочту, спасибо, тем более, если они с Чэнем так похожи. Знаете, как на «Амазоне» – «с этой книгой обычно покупают…» Вообще же, похоже, наш диалог оказался закольцован. Мы вернулись к тому, с чего начали – к самой сути дарования мастера Чэня. Чэнь не просто умеет оживлять исчезнувшие миры, он делает так, чтобы нам было любопытно их разглядывать с ним в компании. Слушать его комментарии, припасенные истории, а еще чудную музыку, которую он по ходу дела заводит. Не удивлюсь, если со временем, вот так же, как в Лондоне существует экскурсия «Лондон Диккенса», в Джорджтауне появится экскурсия «Джорджтаун мастера Чэня». Поскольку писателю удалось отстроить этот город заново, на бумаге. И отчего-то кажется - Чэнь сделал его не менее притягательным и фантастичным, чем он был и есть в реальности.


- А новую его книгу, которая вот-вот выйдет – «Амалия и генералиссимус» - вы еще не читали? Я – нет.

 

- Я тоже. Будем ждать.