19 Янв 2010

Мастер Чэнь в Институте востоковедения

Итоговое годовое собрание сотрудников Института Востоковедения РАН началось с новшества. Директор института, доктор наук Виталий Наумкин, пообещал собравшимся в будущем встречи с музыкантами, поэтами и писателями. И первым представителем богемы стал Мастер Чэнь, востоковед, автор шпионских романов «Амалия и Белое видение», «Амалия и генералиссимус», а также «Любимая мартышка дома Тан» и «Любимый ястреб дома Аббаса».

Экземпляры недавно вышедшей книги автора — «Амалия и генералиссимус» — Виталий Наумкин раздал по отделам в качестве новогоднего подарка. Все это происходило впервые в истории института.

Мастер Чэнь произнес речь под названием «КРАСОТА ИСТОРИИ И СУХОСТЬ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ»:

Уважаемые дамы и господа, коллеги!
Спасибо Виталию Вячеславовичу Наумкину за возможность оказаться здесь. Недавно в интервью «Независимой газете» я отвечал на вопрос: кого я считаю своими коллегами? Так вот, здесь одно из тех мест, где я ощущаю себя среди своих.
Думаю, сегодня праздник у сотрудника этого института доктора Владимира Тюрина. А может быть, он, наоборот, в ужасе. Кто-то посторонний вмешивается в дело его жизни. Нахальный сказочник создал никогда не существовавших людей, сотворил мир, параллельный тому, что Тюрин изучает всю жизнь — мир Британской Малайи — и что теперь делать с реально существовавшим миром?

Дело в том, что это Тюрин подал мне идею использовать подлинный сюжет, стоящий за «Амалией и генералиссимусом». А именно, взять реальную операцию британских спецслужб по обнаружению агентов Коминтерна в Сингапуре в 1931 году, в том числе арест молодого Хо Ши Мина. Я просто придумал подготовительную часть этой операции, перенеся ее в соседний Куала-Лумпур, от чего исход операции, как вы понимаете, не изменился.

Здесь мы выходим на завораживающую тему — взаимоотношения историка и автора исторических романов. Это как соперничество родных братьев, если не сказать хуже — сиамских близнецов.
И кто важнее для человечества, для общества — историк или романист? Кто из них дерево, кто лиана-паразит? Могут ли они друг без друга? Вот вам пример: историю Франции люди знают по Александру Дюма, возможно — по Морису Дрюону. Именно эти писатели прививают миллионам французов и прочих вкус к истории. Попросту учат людей тому, что хорошо, а что плохо. Думаю, человек, не прочитавший вовремя «Трех мушкетеров», не должен иметь избирательных прав, и не только во Франции.
Но где же были французские историки? Почему не они взяли на себя эту задачу? Может быть, Дюма и содержавшаяся им фабрика безымянных соавторов просто украли у историков их труд?

Я не зря говорю о краже. Вспомним недавнее судебное дело Дэна Брауна – неудавшийся процесс двух историков, которые пытались отсудить у него деньги за то, что он использовал их, историков, идеи насчет Марии Магдалины и наследников Христа. Это был очень опасный прецедент, который мог вообще уничтожить жанр исторического романа. К счастью, процесс закончился в пользу автора. И доказал этим право автора брать идеи у историков и — делать нечто…
А что именно?

Что же такое сделал Браун, и чего не смогли сделать эти историки?
Он прикоснулся к чему-то, вызвавшему трепетные эмоции миллионов людей. Он затронул их сердца. Он и сам был захвачен красотой обновленной христианской легенды — так очень посредственный писатель раз в жизни написал хорошую книгу. Историки этого не смогли.
Вот здесь ключ — в эмоциях, в той сфере, где живет красота. Там, где кончается документ и начинается сказка. Вот там — работа писателя. Кстати, здесь же отличие писателя от халтурщика.

Почему историки избегают этих ситуаций? Византист Михаил Грацианский подтвердил как-то в разговоре со мной мое давнее подозрение, что историк — это следователь. «Так было или не было? Глаза – сюда». Эмоции, с точки зрения историка, надо давить. Альтернативная история для него – ересь. У истории не бывает сослагательного наклонения. Как это не бывает? — отвечает ему писатель. И начинает вытворять что угодно, потому что ему горько и обидно это самое отсутствие сослагательного наклонения.
Много лет назад мой научный руководитель в ИСАА, профессор Михаил Юрьев, уговаривал меня продолжить работу над моим дипломом уже в виде диссертации. Но я не стал историком, ответив ему: книги по истории принято писать нудно, вы засушили и умертвили музу, которую хочется держать за теплые плечи, а не трогать кончиками пальцев ее холодный мрамор.

На презентациях следует, наверное, говорить, о чем и зачем эта книга. Елена Дьякова, критик из «Новой газеты», спросила меня: а зачем вы вообще это написали (речь об «Амалии и генералиссимусе»)?

amaliya-i-generalissimusnew.jpgТак вот, наверное, для того написал, чтобы вернуть невозвратимое. В истории есть непоправимость — что-то ушедшее, чего не изменить. Есть осколки. Маленькие и большие вещи века. Колонна с облупившейся штукатуркой. Афиши из Голливуда. Китайская поэзия нового времени, сегодня мало кому известная, а в России тем более. Где-то здесь высекаются искры человеческого. История, конечно, полезна для политиков и общества, но привлекательна она тем, что попросту волнует, когда соприкасаешься с человеческим в ней.


Возвращаясь к Владимиру Тюрину — когда два года назад я шел знакомиться с ним, меня предупредили: вы хотите писать об эпохе британского колониализма, так вот, Тюрин безнадежно влюблен в британцев.
В результате, у меня вышла пробританская книга — две книги, две «Амалии».
Да, прочитав любую из «Амалий», понимаешь, отчего обрушилась империя — но это сделали за меня историки. Это их работа. А моя работа — признав, что эта гадость не могла не обрушиться, сказать неожиданное: «а все-таки жаль».

Мне часто задают вполне понятный вопрос, «как я это делаю». Речь не о том, как я собираю материал, работаю с файлами, живыми людьми, хожу по улицам городов и записываю все, что необходимо. Это та же работа, что и у вас. Но дальше возникает более важный вопрос — о стиле. У меня есть ключевая команда читателей, которые говорят, что им неважно, когда поймают главного шпиона (да и вообще они детективы не читают). Им неважно, когда и где описываемое происходило, или это чистое фэнтези. Им просто хочется читать ради процесса. Ради стиля.
Вас заинтересуют две вещи, которые я отношу к своему методу. Первая — это недосказанность. Или эффект айсберга.
В средневековом японском трактате о том, как сделать подлинное произведение искусства, значатся пять «категорий прекрасного». Последняя — недосказанность. Когда автор знает что-то такое, но читателю (зрителю и т.д.) не показывает. А читатель чувствует, что «там что-то есть».

Этим приемом я пользуюсь постоянно — опираюсь на собранные факты, но целиком их не привожу. Допустим, блестящий британский губернатор в «Амалии и генералиссимусе», которого скоро съедят собратья. В книге этого будущего нет, но ощущение его как-то дрожит в воздухе. В «Амалии и Белом видении» вскользь и как бы случайно упоминается Джимми Бойл – мальчик, который трогает клавиши, а две тетки отгоняют его от рояля. Я знаю, что он станет создателем музыкальной культуры всей Малайзии после независимости, этаким Раймондом Паулсом. Читателю об этом не сообщаю. Но многие меня потом спрашивали: а что это за мальчик такой, там ведь что-то есть… Значит, метод действует. Если хотите, возникает эффект подлинности, знак качества товара. Это бывает только тогда, когда автор действительно знает множество вещей из того времени, которое описывает.

И второй из моих секретов — это магия непонятных слов. В этой книге иной раз звучат просто ушедшие названия, типа Сиама или Голландской Индии. Они для многих лишены смысла, но где-то в детстве мы это слышали, потом забыли… Это действует сильно. То есть действует просто звук непонятных слов и названий.
Не зря у меня практически в каждой книге открыто или скрыто присутствуют музыка и стихи. Стихи — это тоже музыка, то есть ритм, повтор. Если изучить магию, то станет понятно, что такое заклинания, в том числе молитвы. У них свой ритм, свои повторы, им не обязательно быть полностью понятными, но они действуют напрямую на чувства.

И — в завершение – спасибо вам, уважаемые сотрудники института, за вашу работу. Она для меня чрезвычайно важна.